Психиатрическая клиника
ментальный андеграунд
Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

Психиатрическая клиникаПерейти на страницу: 1 | 2 | следующуюСледующая »


среда, 25 января 2012 г.
Забвение Psychotherapist 06:50:04
...

Холодно, темно. И влажно.

Я подтягиваю колени к груди и стараюсь стать как можно меньше, чтобы вода не промочила мне ноги. Хотя, если честно, это без толку: когда я сплю, ноги все равно оказываются в воде. Засыпаю я часто и сплю подолгу; просыпаюсь, в основном, от собственного кашля.

То, где ваш покорный слуга находится сейчас, представляет собой клочок суши... Если можно назвать сушей тяжелый, влажный песок... Этого маленького песчаного островка достаточно, чтобы я мог на нем скорчиться,но не более: я со всех сторон окружен черной и очень соленой водой. Надо мной - такое же черное и соленое небо.

Не знаю, как долго я нахожусь здесь. В этом месте не существует такой вещи, как время. Здесь есть только песок и вода - все это я определил на ощупь, сквозь кромешную тьму. Как только я оказался здесь, я пытался вырваться. Думал, что смогу, но не смог.

Я помню, что обследовал пациентку. Мне она показалась знакомой; мы с ней определенно встречались когда-то. Она вначале не смотрела на меня, но потом - о, этот взгляд, кажется, обжег мне лицо. Ненависть? Нет, это было что-то другое. Не презрение и не раздражение, но брезгливость.
Помню, тогда я совладал с собой и без лишних слов проник в ее сознание... И упал в воду. Было неглубоко, мне удалось встать на ноги; протерев глаза, я подумал, что едкая соленая вода ослепила меня. Здесь было настолько темно, что я не видел даже своего тела... Я побрел по пояс в воде неведомо куда, думая, что все это - проявления ее болезни. Я шел, но ничего не происходило.

Не знаю, как долго я вот так брел в непроглядной темноте, пока вода не опустилась мне до колен, потом до щиколоток. Через несколько шагов я оказался на суше, за которой опять начиналась вода.

Я решил ждать. Скрючившись на островке песка, я просидел так еще одну вечность, ожидая какого-то всполоха света, или внезапного шума - хоть чего-нибудь. Уверенный, что в любой момент смогу оказаться в нашей с вами реальности, я не торопился. Когда мое терпение стало истекать, я закрыл глаза (хотя, сами понимаете, мог бы этого и не делать) и представил водоворот, который засасывает этот островок вместе со мной и выбрасывает меня из этого сознания.

...

Ничего.

Я пробовал снова и снова, но ничего не происходило. Я позвал пациентку, но никто не ответил. Я сходил с этого островка в воду, снова бродил, но постоянно возвращался. Я пытался кричать, я вопил, пока не охрип. Ничего.

Только тьма. Только вода и песок. И я в самом центре этого нигде.

...

Когда у меня начался хронический кашель с хрипами и головные боли, я определил, что прошло никак не меньше двух недель. Но это было так давно, что я больше ничего не знаю. Знаю только почему я здесь нахожусь.
Вы тоже это знаете. Может быть, даже лучше меня.

...

Часто, когда я засыпаю, то вижу во сне свою клинику, своих пациентов. Я разговариваю с ними, прошу их вытащить меня из этого забвения. Прошу, чтобы они вспомнили меня. Но они только покачиваются на скрипучих койках и молчат. Вот как вы сейчас.

Вы, конечно, снова не замечаете меня, стоящего в полуметре от вас. Не слышите моего голоса, в котором уже появилась дрожь.

- Прошу вас, пожалуйста... - я захожусь кашлем и просыпаюсь.

Отхаркнув гнойную мокроту, я бессильно поднимаю глаза вверх. Силы небесные, что это?

Внезапно, после стольких мучительных дней безмолвия, небо исторгает едва слышный рык. Он нарастает и усиливается, оглушая меня. Я зажимаю уши руками и утыкаюсь лицом в песок, каким-то непостижимым образом продолжая ВИДЕТЬ... Видеть, как черная небесная ткань начинает рваться по краям, сквозь трещины пропуская свет. Море как будто вспыхивает этим светом и поднимает волны.

Поток вспененной воды накрывает меня. Я теряю опору под ногами, и вот меня уже уносит, под рев этого крошащегося мира, куда-то вверх, вверх...

...

Я открываю глаза и извергаю изо рта и из носа фонтан соленой воды. Вместе с моим кашлем она выплескивается прямо на белый кафельный пол.
На секунду меня ослепляет белизной. Мне успевает показаться, что я умер и попал в рай. Однако то, что в раю есть кафельные полы, меня немного смущает, и я отвергаю эту мысль.

Поднявшись на ноги, я узнаю белый коридор своей клиники. Сквозь давно не мытое окно мне в лицо бьет солнечный свет. Свет... Я подхожу к окну, распахиваю его и делаю глубокий вдох.








вторник, 24 января 2012 г.
...- - -... Psychotherapist 12:02:04
­­

...

Приветствую всех, кто прочтет это и не уснет на второй строчке. Моих бывших читателей. И вообще всех, кто немного более постоянен, чем я.

Я недавно обнаружил папку со своими старыми записями. Думаю, не стоит уточнять, что я не удержался и перечитал их.
Большинство написанного теперь уже кажется мне слишком закрученным. Был у меня грешок скрывать мелкоту детских мыслей за витиеватостью изложения. Хотя, надо отдать себе должное: с какими-то из них я и сейчас не стал бы спорить.

Как бы то ни было, моя натура (изрядно поскучневшая, но все еще впечатлительная) не осталась равнодушной.

Маска была снята и разбита вдребезги, но, видимо, какой-то осколок ее застрял в моем сердце. И воспоминания растравили мои чувства.

...

Я, кажется, уже слишком взрослый для такого занятия. Но я не могу просто взять и отпустить все то, что мешало мне по ночам спать. Как вы видите, я даже продолжаю говорить о себе в мужском роде - по старой привычке, наверное.
Я даже не ожидаю, что буду понят кем-то из вас - тех, кто прочитает этот выплеск ностальгии. Но меня как-то тянет вернуться и... Не знаю, начать все заново, что ли.
Смешно. Я, кажется, даже сам не понимаю, чего хочу.

Давайте попробуем поменяться ролями. Кто-нибудь из вас залезет мне в голову и попробует определить, что мне нужно на самом деле и чего я хочу. И можно ли как-то совместить "хочу" и "нужно".
комментировать 6 комментариев
пятница, 30 сентября 2011 г.
Письмо с того света Psychotherapist 17:15:19
Друг мой,

Вы помните, вы все, конечно, помните.

Помните вашего не в меру амбициозного и тотально словоблудливого кривляку, что на протяжение нескольких месяцев упорно пытался завоевать ваше внимание своим лингвистическим бредом.

До недавнего времени я был убежден, что вырос из этой шкурки.

Но вот курьез: уже довольно долгое время - с прошлого понедельника, если быть точным, - я подумываю о том, чтобы снова примерить маску и белый докторский халат. Подумываю не в шутку, что самое интересное. И, как всегда, интересно, как мне это удастся - ну вы понимаете, теперь, когда самый любимый мой пациент мертв? Тот самый пациент, который один мог заменить целую роту таких как я.

Не думайте, что это так просто. В одну реку, как водится, нельзя войти дважды.

Не исключено, что возвратиться мне не удастся вообще. Но если это все же произойдет, то будьте готовы к тому, что это примет совершенно другой облик. Может быть, в корне отличный от того, что отложился в вашей непостоянной памяти как сеансы психотерапии имени меня...

И вот он, этот вопрос, что уже проступает, как фотографическое изображение, на моем лице - которого вы, к счастью, пока не видите: нужно ли?

Ответьте. Жду.

Искренне ваш.

комментировать 11 комментариев
понедельник, 31 января 2011 г.
Psychotherapist 18:27:34
Запись только для зарегистрированных пользователей.
среда, 26 января 2011 г.
Я обещал вернуться. Psychotherapist 08:07:31
­­
комментировать 14 комментариев
вторник, 18 января 2011 г.
The only one Psychotherapist 16:30:03
Сложно, не являясь сумасшедшим, писать как он.

...
Подробнее…Доктор ушел от меня 46 минут назад. Я нахожусь здесь уже 34 дня, и за это время я заметил, что его лечение действует. Несмотря на то, что те смешные люди в пиджаках и галстуках, что каждые полгода приходят в клинику с проверкой, считают его таким же сумасшедшим, как и все здесь.

Сегодня во время терапии я смог поднять голову и целых семь с половиной секунд смотреть ему прямо в глаза. Он похвалил меня, а я сказал, что у него очень красивое ореховое пятно справа от зрачка левого глаза. Мне показалось, что он больше радовался за себя, чем за меня. Другие говорят, что он эмпат, то есть считает мои чувства своими. Может быть, когда я вылечусь, мое мнение изменится; сейчас я не могу этого понять.

Уже две минуты первого. В это время доктор обычно заканчивает свой утренний обход. Я сижу на лавочке в коридоре, и мне хорошо видно, как он выходит из последней палаты и подходит к окну, третьему справа. Это неправильно, что он ждет кого-то: в это время он должен уже быть в своем кабинете.
Я волнуюсь. Он, наверное, нарочно пугает меня. Неужели он не понимает, что если к половине первого не вернется к себе, то будет уже поздно?



14 минут первого. Когда я нервничаю, у меня текут слюни; две минуты назад это заметила одна из находившихся в коридоре нянек и вытерла мне лицо. Доктор все еще не ушел, и мне очень хочется сказать ему, напомнить, что если он не пойдет к себе в кабинет, то случится что-то ужасное. Это очень необычное желание, ведь нам с доктором можно разговаривать только в палате. Когда он 27 дней назад заговорил со мной в коридоре, нарушив правила, мне стало так страшно, что я стал бить себя по голове, чтобы потерять сознание и ничего не слышать.
Люди так часто делают неправильное. Каждый раз, когда я думаю об этом, мне бывает плохо. И еще очень страшно, как тогда.

К нему подходит женщина, и он почему-то называет ее мамой. Разве у докторов бывают мамы? Наверное, это ее он так долго ждал, значит, он скоро вернется в свой кабинет. Ему надо торопиться, уже 16 минут первого.

Я немного успокоился и больше не сержусь на доктора: он не хотел меня пугать, всему виной эта странная женщина. Она дает ему пластиковую коробку с чем-то зеленым внутри – доктор ведь не ест мяса, так говорила нянька, что вытирала мне рот. Она назвала овощи травой, а доктора – козлом. Наверное, он чем-то обидел ее.

Доктор и женщина стоят далеко от меня, так что я могу слышать только звуки их голосов. Доктор снова нарушает правила: он не должен говорить таким голосом. Когда он разговаривает с пациентами, его слова источают мягкий, музыкальный свет. Я думал, это во мне говорит болезнь, но не мне одному так кажется.
Сейчас доктор как-то странно хмурится, отвечает этой женщине смущенным басом. Она испортила его? Что если он никогда больше не сможет говорить ТАК?

Он разговаривает с этой женщиной уже целых семь минут. У меня начинает подергиваться глаз. Она наверняка как-то его сломала: до сегодняшнего дня он никогда так не задерживался.

Женщина собирается уходить. Она обнимает его и целует в подбородок – единственную не закрытую маской часть лица. Разве можно целовать докторов? Он и сам, наверное, чувствует, что это неправильно, потому что смешно трет рукой подбородок и опять стесняется. Когда она уходит, он шесть секунд подряд стоит, качаясь с пяток на носки. Это выглядит так, как будто он чинит себя после встречи с этой женщиной.

Доктор заметил, что я смотрю. Он подходит ко мне, заглядывает в тетрадку, просит взглянуть. Он снова говорит светло.



Признаться, читая это, я был тронут. И хотя тронулся я уже довольно давно, как было справедливо замечено, я просто не мог не порадоваться еще одной сломанной душе, начавшей возрождаться отчасти благодаря мне.
Рассказано все это было, как можно догадаться, не мной, а моим пациентом, страдающим аутизмом. В число симптомов входит неспособность в привычной нам с вами форме общаться с окружающими, адекватно выражать свои чувства, жить без четкого графика, ну и так далее. Я ведь, сами понимаете, не для озвучивания прописных истин зашел к вам в палату.

Но надо сказать, что описание несколько удивило меня: я прекрасно понимаю, что больные воспринимают все происходящее в несвойственной здоровым людям форме, однако я не мог знать, что со стороны это событие выглядело так, а не иначе. Моя мать – женщина примерно одного со мной роста, миловидная, молодо выглядящая, с усталой улыбкой и глубокими глазами. Да, ее глаза… Я боюсь даже представить, что за сила кроется под трепещущими ресницами этой удивительной женщины.

Помню, в детстве мама всегда до последнего оттенка угадывала мое настроение по движению вверх и в сторону уголка губ, или по тому, какой ритм я выстукивал пальцами по столу. Именно поэтому я всегда нахожусь в некотором смущении перед ней: я знаю, что она – единственный человек, перед которым моя маска теряет всякий смысл.

«И это все?» - спросит сейчас кто-то из вас, - «Неужели тебе, который способен на самую ничтожную тему начесать языком на три вордовских страницы, нечего больше сказать?»

А что, разве все ключевые слова уже не сказаны? Разве я не начал снова говорить на том языке света, о котором писал мой аутичный пациент? Или синдром поиска глубинного смысла не позволяет вам увидеть прямо на поверхности сознания месседж, четкий и предсказуемый, как всплеск воды от брошенного камня?

И да, в качестве послесловия: верьте и заставляйте верить вам. Искренне ваш и всегда чужой…



Категории: Сонливость мысли
комментировать 8 комментариев
понедельник, 3 января 2011 г.
Psychotherapist 16:30:52
Запись только для зарегистрированных пользователей.
понедельник, 27 декабря 2010 г.
Брызги льда и света Psychotherapist 16:23:55
Жизнь часто подбрасывает нам сюрпризы вроде этого – ну, того самого, о котором я рассказывал вам в предыдущем своем опусе.

Ушиб мозга, легкая форма, лечится не меньше трех недель, как кто-то из вас, быть может, уже знает. И ваш покорный слуга оказался перед вами почти вполовину раньше этого срока только благодаря ловкости своих рук. Проще говоря, из клиники я сбежал.
Том Лэнг – тот более чем обаятельный гад, что сбил меня на мотоцикле, - вышел чуть ли не на следующий день. Не сказать, чтобы я был этому рад, несмотря на то, что все главные слова были уже сказаны и говорить, по сути, было не о чем. Эти злосчастные дни я провел в безделье и смертельной скуке; сбежать я решил именно поэтому. Потому что в скором будущем вполне мог начать беседовать с пальцами на ногах.

Подробнее…Соскучившись за время многодневной лежки по моим излюбленным вечерним прогулкам, я уже направляюсь в бесцельное, но упоительное путешествие; больничный закончится еще не скоро, и сейчас ничто не мешает мне, задыхаясь от восторга, заниматься чепухой. Шлепая по лужам и оскальзываясь на мокром льду, я заново открываю для себя город – кажется, я не видел его и не дышал им целую вечность.

Пока я, старательно избегая неосвещенных дорог, дрейфую в теплых, засыпанных размокшим песком льдах, забегу немного вперед: в этот раз моя пресловутая интуиция меня подвела. А может быть и она вместе со всем остальным моим существом отдалась всецело этому беззаботному, неконтролируемому счастью – просто жить, идти и дышать? Как бы то ни было, на счастливый исход надеяться не придется, хотя я, наивный, об этом пока еще не знаю.


- Ныш?

Да, вот оно. Это короткое слово как будто молнией раскалывает мне череп пополам. После молнии я не удивляюсь, когда слышу удар грома – и мне нужно не менее четырех секунд, чтобы сообразить, что это упал со строительных лесов лист железа.
Я оборачиваюсь и на ходу натягиваю на лицо улыбку - лицо, кстати, мне скрывает подарочная черная маска, стащенная мной со стола у терапевта в той клинике. Завладев ею, я тут же отодрал все, какие смог, блестки, отчего маска обрела довольно потасканный вид; как бы то ни было, этот бестолковый подарок спас мне жизнь в самом прямом из всех смыслов.

Обернувшись, я тут же натыкаюсь взглядом на девчонку из параллели, которая еще так глупо бегала за мной в десятом, или одиннадцатом классе… То есть тогда, конечно, она была девчонкой, а сейчас я вижу перед собой весьма благополучную, зрелую женщину в дорогой шубе, причем - о, черт, - с наметившимся животиком. Лиз, точно, ее зовут Лиз.
Она обнимает меня – при этом ее живот упирается в мой, и мне становится крайне неловко – спрашивает, не занят ли я, просит проводить. Я соглашаюсь, и она, цепко взяв меня за локоть, ведет куда-то наискосок от моего начального направления.

Невинная болтовня, воспоминания юности. Говорит, в основном, она: перебирает по именам своих и моих одноклассников, посвящая каждому около шести словесных очередей – я отвечаю короткими предупредительными залпами. Она смеется, довольно однообразно вышучивая девчонок и парней, каждому из которых теперь уже по тридцать лет. Дуется за то, что не приходил на встречи, шлепает по руке, без конца повторяя мое школьное прозвище – Ныш. Звереныш, Влюбленыш, Злобненыш. Рассказывает о том, как хорошо сложилась ее жизнь – муж, квартира, родители рядом. Горделиво выставляет живот: вторая попытка забеременеть удалась, уже пятый месяц. Снисходительно принимает мои неловкие поздравления, с преувеличенным интересом спрашивает, как дела у меня.
Я пересказываю мои новости: пациенты, снова пациенты, затем ночь-дорога-мотоцикл-больница, сбежал, и вот теперь гуляю. Слушает она как будто без интереса, но во время описания аварии я замечаю, что ее густо подведенные оливковые глаза словно вспыхивают. Какое-то время она молчит, затем снова зашторивается ресницами:

- Не соскучишься. А помнишь, как?..

Я слушаю ее вполуха, размышляя, припоминая. Неожиданное появление Лиз проделало большую брешь в плотине, сдерживающей застоявшееся озеро воспоминаний, и теперь они широкой струей заливают мое сознание.
Не сказать, чтобы школьные мои годы прошли в постоянном давлении, или жесткой борьбе за свои права, но и не всегда все было гладко, конечно. Помню, классе в восьмом, после весьма остроумной для тогдашних наших лет словесной перепалки на меня навалилось четыре или пять человек, пытавшихся сорвать с меня маску и остановившихся только после того, как из-под нее потекла кровь. Недоверие, подковырки, неприкрытое издевательство – не только я, все мы через это проходим. Жаль только, мне этого никто правильно не объяснил тогда.

Глядя на разрумянившееся лицо Лиз, я вспоминаю, какими глазами она смотрела на меня после единственной в моей жизни драки – было это в первое полугодие десятого класса. Я не особенно пострадал; пострадали, в основном, костяшки пальцев моего противника, в запале ударившего меня в лицо. В голове у меня шумело, но и тогда я заметил, как ярко горели ее глаза…
Проведя нехитрую параллель между прошлым и настоящим, я смотрю на нее более внимательным и долгим взглядом: это определенно не могло быть простым совпадением, нет? Гадать мне не хочется – и вот я уже решаюсь провести нечто вроде локальной разведки, то есть не копаться в ее голове, а просто заглянуть. Надеясь, что она не заметит моего присутствия, я улавливаю момент, когда наши взгляды встречаются, и молниеносно ввинчиваюсь в ее сознание.

Мне удается проникнуть совсем неглубоко, достаточно только чтобы понять, о чем она думает; я даже не прорываюсь сквозь мыслительную преграду, но как будто смотрю через мутное стекло.

...Поздний вечер, крутой поворот дороги. Мрак, тишина и одинокая фигура женщины в дорогой шубе, что в таком спокойном и ровном темпе переходит на другую сторону. Рев двигателя, визг стираемых о мерзлый асфальт шин – и вот огромный железный конь буквально сметает женщину с ног. Кровь, болевой шок. Женщина теряет сознание; приходит в себя только в клинике; мужчина, водитель мотоцикла, бросается перед ее кроватью на колени, целует руки, просит прощения. Его оттаскивают санитары. Женщина слышит стальной голос врача, без малейшего сожаления сообщающий ей, что она потеряла ребенка. Медсестры, что тем временем поправляют ей подушки, заливаются слезами жалости, надрывно стонет водитель мотоцикла, но глаза женщины сухи. Тихо вздохнув, она смыкает веки и засыпает; я откуда-то знаю, что через некоторое время она умрет во сне.


Я словно прихожу в себя от страшного сна, с трудом фокусируя взгляд на лице настоящей Лиз, которая все еще довольно крепко сжимает мой локоть. Она рассказывает еще что-то, но мне уже все равно: я мягко, но настойчиво высвобождаю свою руку из ее власти и, отговорившись каким-то сверхважным делом, покидаю ее. Я не задумываюсь о том, сколько оскорбительных слов на «ныш» она еще пробормочет мне вслед; обида только подпортила бы тот коктейль эмоций, что я сейчас испытываю.

Осознав, наконец, что перетрудившееся сердце уже готово выпрыгнуть из грудной клетки, я умеряю неприлично быстрый шаг и некоторое время стою у фонарного столба, слушая свое прерывистое хрипящее дыхание. В моих руках как-то сам собой появляется выуженный из внутреннего кармана куртки блокнот и любимый черный фломастер.

- «Люди, которые хотят быть несчастными» - диктую я себе, подчеркивая слово «хотят» двумя жирными линиями, - Предупрежден – значит вооружен.

комментировать 14 комментариев
четверг, 16 декабря 2010 г.
Psychotherapist 18:59:02
Запись только для зарегистрированных пользователей.
среда, 8 декабря 2010 г.
Believe it or not Psychotherapist 17:43:45
Вообще пациентов в свой кабинет я вызываю сам, да и то в самых редких случаях.
Но раз уж ваша взъерошенная голова уже появилась в дверном проеме… Так и быть, входите.

Подробнее…Не буду притворяться, что вы меня отрываете от работы; какая может быть работа, когда лучший и единственный психотерапевт клиники один за другим пускает по кабинету самолетики, сложенные из – о, ужас! – старых историй болезни.
Но дело даже не в том, что сегодня я загубил сразу несколько экосистем, прибравшись в своем рабочем столе. Присядьте, давайте взглянем на это вместе.
Девушка, 22 года. Неспособность адекватного решения возникающих проблем, острое расстройство. Ей казалось, что у нее широкоплечие уши – то есть, чересчур оттопыренные. Она исправила недостаток, пришпилив уши булавками к голове.
Мужчина, 43 года. Повышенная ценность идеи, идея фикс. В перерывах между обострениями, во время которых размазывал по стенам туалетов свои испражнения, он рассказывал окружающим о своих планах купить вскоре «Запорожец». Рассказывал на протяжение 14 лет.


Таких пациентов большинство. И если бы через меня не проходили те, о которых я вам рассказывал в большинстве своих записей – люди, чьи сознания были для меня своего рода паззлами, у которых собранная картинка порой вообще не соответствовала изображению на коробке, - я бы умер от скуки уже на второй неделе работы.

Все это я к тому, что, разбирая старые дела, я наткнулся на одно из первых, доставивших мне почти физическое удовольствие. Тогда, когда я был еще так молод – на целых два года моложе, чем сейчас, - и так наивен, мой пациент произвел на меня очень сильное впечатление. Гордая осанка, глаза с поволокой, тщательно уложенная поэтическая растрепанность; и, конечно, то, что он говорил, и как он это говорил…
Вот, кстати, вложенный в это дело блокнот, исписанный моим студенческим почерком – я был так впечатлен, что записывал его мысли вместо медицинских подробностей, а потом еще не поленился переписать их красивым почерком в другой блокнот.

«Пусть даже мы уже выжали из этого мира все соки и он не являет собой и половины того, что мы хотели бы в нем видеть… Все же он определенно стоит того, чтобы мы перекроили и перекрасили его самостоятельно».

Как вам? Или вот это:

«Крик бесспорно является лучшим способом выплеска эмоций. Вопить можно от радости, страха, злости, отчаяния. Но если мы сейчас выйдем на улицу и закричим, то люди посмотрят на нас, как на сумасшедших, но самое худшее не это. Мы сами будем стесняться себя. Значит ли это, что общество с детства прививает нам боязнь проявления своих эмоций, осознание постыдности такой естественной и необходимой вещи, как крик?»

Тогда эти мысли казались мне совершенными, я и не надеялся заплыть глубже… Честно говоря, я вплоть до недавнего времени относился к ним довольно трепетно. Но не так давно я встретился с этим человеком на улице.
И знаете, он, как и два года назад, ходит с художественно растрепанными волосами и сыплет цитатами великих психоаналитиков. Он не узнал меня, а я не хотел узнавать его.

«Недофилософы жалки, - подумал я, идя по своему двору с мусорным мешком за плечами, - жалки потому, что являют собой нечто среднее между мыслителем и деятелем, и при этом бесконечно далеки и от тех, и от других».

Тогда мне очень не хотелось думать, что я еще более жалок, чем вся эта мокрота в легких философии. Потому что осознавая всю их серость, не могу ничего с этим сделать. Могу только вернуться завтра утром в свой кабинет, запустить это дело самолетиком в окно и весь оставшийся день радовать себя иллюзией своего превосходства.

Чем я, собственно, сейчас и занимаюсь, дорогие мои люди.




Категории: Серость
комментировать 12 комментариев
воскресенье, 5 декабря 2010 г.
У черты Psychotherapist 06:05:14
День, когда я сел писать свой внеочередной опус, начался для меня около полчетвертого утра. Вы посчитаете это ненужными подробностями, но с этого времени я не спал, а просто лежал с открытыми глазами, ворочаясь и давясь окружающей меня со всех сторон темнотой, набрасывавшей свои руки-петли мне на шею.
Вы уже видите это, как видите и краешек моей маски, высовывающийся из-под подушки, и мою гриву спутанно-кудрявых волос, разметавшихся по измятой наволочке. Я лежу к вам спиной, и от этого вы испытываете какое-то тревожное разочарование, не так ли? Или я опять слишком много на себя беру?

Но – тсс… - не нужно лишних слов. Просто дайте мне переболеть этой бесконечно долгой, бесконечно снежной ночью. Переломаться ею.



Подробнее…И вот время уже почти семь. Одна из скамеек в коридоре, рядом стоит кофейный аппарат, на полу возле меня валяется шесть пустых стаканчиков, а сам я трясущейся рукой подношу ко рту седьмой. Не успеваю я сделать глоток, как у меня твердо забирает его высокий мужчина в коричневой куртке, так неожиданно оказавшийся передо мной. Это наш травматолог, он работает в отделении для буйных.

- Жить надоело? – спокойно спрашивает он, меланхолично отхлебывая из моего стаканчика.

Я отвечаю сквозь стиснутые зубы, что хочу спать.

- Совсем заработался, - сочувственно вздыхает он, - когда человек спать хочет, он что пьет? Правильно, снотворное.

Не давая мне ответить, он уходит, оставив меня в полной растрепанности чувств. Но как бы то ни было, через полчаса я вхожу в одну из общих палат, где меня уже ждет чья-то бесприютная душа.
Усевшись на стул перед койкой пациента, я поднимаю глаза от истории и обнаруживаю, что на вид ему не больше 17 лет. Заглянув на первую страницу, где указаны имя и дата рождения, я вижу, что на самом деле ему 14. Довольно неожиданно и более чем неутешительно: со взрослыми работать проще. Их проще обмануть.

Дежурно поздоровавшись, я уже собираюсь влиться в его сознание сквозь эти серые глаза с едва заметным медным ободком по краю радужки; и вот я уже почти вливаюсь, и в моих ушах уже начинает звучать музыка, сопровождающая меня всякий раз при переходе – каждый раз разная, каждый раз выворачивающая душу наизнанку… Однако спустя несколько секунд я обнаруживаю себя все еще в нашей с вами реальности, на более чем реальном колченогом стуле, в еще более реальной палате, пропитанной запредельно реальным запахом отстиранного белья и вымытых уток…

Да, так бесцеремонно со мной не обращались еще никогда; я даже не успел понять, то ли он не впустил меня в свою голову, то ли просто выкинул меня оттуда.

- Хорошо, если ты не хочешь точного диагноза, давай поговорим, - усаживаюсь поудобнее я.

Он некоторое время молчит, глядя мне прямо в глаза, а затем выдает такой поток информации, что я почти утопаю в нем.
Вот что я узнаю, в общих чертах: он никогда не жаловался на излишний контроль со стороны родителей, они всегда были довольно демократичны. Но с недавнего времени он стал замечать, что они «стараются оттолкнуть его от себя». Две недели назад он самостоятельно преодолел 80-километровый путь из одного города в другой, разумеется, на автобусе. Незадолго до этого он оплатил счет в сбербанке: получил бумажный талон, ждал, пока его номер высветится на табло, прошел к стойке, получил квитанцию…

- То есть ты боишься, что родители отдаляются от тебя? – спрашиваю я, воспользовавшись паузой.

- Нет, - подумав, отвечает он, - я хотел сказать, что они стараются приучить меня к самостоятельной жизни. Вот этого я и боюсь: я начинаю жить, не зная о ней ни фига. То есть, я знаю, чего именно я хочу: выучиться, получить приличную работу, потом, может, жениться. Но как все это сделать?

Видя, что я еще не до конца понимаю, он спрашивает, сколько мне лет. Я отвечаю, что 29.

- Так не может быть, - отвечает он недоверчиво, - когда меня к вам направляли, то говорили, что вы работаете уже 17 лет. То есть, институт вы закончили в 12? А школу в 7?

Вообще в медицинском учатся дольше, но я не хочу его переубеждать:

- Я получил вот это, - я постукиваю пальцем по краешку своей маски, - вскоре после того, как мне исполнилось 13. Это значит, что мой предшественник уже тогда видел во мне психотерапевта, мне оставалось получить образование. Фактически же я работаю чуть больше трех лет.

Он удивлен, да мне и самому немного не по себе от этого непроизвольно вырвавшегося откровения.
Как бы то ни было, говорит он, я не смогу его понять.

- Мама была права. Выхожу в жизнь и оказываюсь в состоянии какой-то потерянности: идеи есть, а пути их достижения как-то не придумываются, потому что я не знаю ничего. А что я должен знать? – он неожиданно повышает голос, почти срывается в крик, - Какие тайны? Бумажки, нужные люди, способы манипулировать ими?

Я перестаю записывать и поднимаю на него глаза. Он сидит, упершись локтями в колени, словно сломанный внезапным порывом ветра.

- Чувствую себя полным нулем, вообще никем. Вы не можете понять, каково это, когда ничего не знаешь и уже устал надеяться, что все как-нибудь само усвоится и поймется, - он говорит обессиленно, словно этот эмоциональный взрыв вымотал его, - В таком состоянии весь мир кажется большой психушкой. А я – резиновая утка под одной из ее коек. Хотя я даже до утки еще не дорос, да? Чтобы на тебя все гадили, нужно чем-то заслужить презрение, то есть нужно хоть что-то сделать. А что я сделаю, если я ничего не знаю, ничего не могу?

Неаккуратная прорезь моего рта порывается конвульсивно съехать на сторону, и мне стоит титанических усилий держать его в спокойном состоянии, чтобы не нервировать мальчика.

- Так, наверное, и сходят с ума? – как-то совсем по-взрослому горько спрашивает он.



Он входит в мой кабинет, на двери которого какой-то остроумец написал маркером «Hysterics MD»; я сижу, закинув ноги в новеньких черных кедах на стол, и хрумкаю шоколадное печенье.
Некоторое время он молча пепелит меня взглядом, и я вдруг выдаю первое, что приходит в мою разрушенную кофеином голову:

- Хочешь печеньку?

- Почему вы сразу не сказали мне? – с нажимом спрашивает он.

- Печенье принесли только сегодня утром…

Он продолжает смотреть на меня, ожидая человеческого ответа. Перестав косить под доктора Хауса, я поднимаюсь и, обойдя стол, сажусь на его край. Оказавшись в метре от мальчика, я говорю, что боязнь самостоятельности, то есть боязно остаться в одиночестве – это не патология, потому я его и выписал.

- Зачем вы меня обманываете? – снова горечь в голосе, - Назовите хоть одного человека, с которым такое было.

- Возможно, это не лучший пример, но этот парень сейчас сидит перед тобой, - с подрагивающей улыбкой отвечаю я.


___________________­____________________­____________________­______

Изменение ника временное.
http://alectro.beon­.ru/22740-420-a-vot-­prispichilo.zhtml#e3­20675747

Категории: Музыка моей кардиограммы
комментировать 24 комментария
четверг, 2 декабря 2010 г.
Psychotherapist 18:13:30
Запись только для зарегистрированных пользователей.
воскресенье, 28 ноября 2010 г.
Цветы для Элджернона Psychotherapist 15:15:51
...или сказка о том, как Док в книжку попал.

Часть 1
___________________­____________________­_____

Люди меняются.
У кого-то это происходит мимолетно; для таких людей меняться – все равно, что делать раз за разом новый вдох: так же естественно, привычно, необходимо.
А кто-то отдает свои привычки с болью, с ментальными конвульсиями. На то, чтобы отучить себя, например, ставить переставшие писать ручки в стакан и оставлять их там на неопределенный срок, у них может уйти несколько лет. Люди такого типа выходят каждое утро на улицу и с мучительной тревогой смотрят в небо, словно хотят удостовериться, что оно по-прежнему голубое.

Для меня, препарирующего иной раз сгнившие трупы человеческих душ, привычного уже ко всему, легко было делать подобные наблюдения со стороны. Но почувствовав первые симптомы на себе, я был близок к тому, чтобы удариться в панику.
Как забавно отчасти: под моим настороженным взглядом, с моей помощью, тысячи людей радикально меняли себя с изнанки. Я не придавал этому ровным счетом никакого значения; меня хватало лишь на то, чтобы дежурно порадоваться и двигаться дальше. Но вот я чувствую, что меняюсь сам – и я уже готов промочить штаны от осознания собственной беспомощности перед лицом почти первобытной боязни неизвестного.

Все это я к тому, что сегодняшний пациент возымеет для меня более чем сакраментальное значение, дорогие мои. Повинуясь своей безоглядной интуиции, я впервые за годы практики перед входом в палату досконально изучаю историю его болезни: факты, вкладки, фотографии. В каком-то полубессознательном­ состоянии я прочитываю все; поймав себя на последнем абзаце последней страницы, я долго не могу справиться с дрожью в руках.
В голове крутится одна фраза, которой я начинал почти все свои акты насилия над чьим-нибудь мозгом (чаще всего, над своим, конечно же): что-то это да значит…



Подробнее…- Чарли Гордон? – спрашиваю я, улыбаясь сидящему передо мной на койке человеку из-под своей маски, - Здравствуй, Чарли.

Он сидит на койке, плотно сжав колени. Ссутуленная спина, большие рабочие руки; вот он поднимает на меня взгляд тускловато-зеленых глаз и нерешительно улыбается. Затем его лицо медленно приобретает испуганное выражение:

- Вы док? – сиплым голосом спрашивает он.

Когда я отвечаю утвердительно, он спрашивает, зачем я прячусь от него.

- В этом нет ничего страшного, - мягко говорю я, - расслабься, Чарли.

- Так мне говорят всегда, когда потом больно, - еще больше напрягшись, отвечает он.

Я успокаиваю его и снова просматриваю историю болезни: 33 года, умственная заторможенность: КИ не достигает и 60. Родители выгнали из дома, с 17 лет работал в пекарне, а год назад подвергся операции на головном мозге, которая до этого проводилась только на животных. Операция вроде бы прошла успешно, уровень интеллекта Чарли стал стремительно расти: из слабоумного он превратился в гения, сумевшего обогнать в развитии своих собственных врачей настолько, что самостоятельно выявил непоправимую ошибку в операции… После короткого периода умственного совершенства Чарли снова вернулся к своему первоначальному состоянию, в котором он и попал ко мне; я должен провести ряд психологических тестов, после которых его с окончательным диагнозом переведут в клинику Уоррен для умственно отсталых, где он и проведет остаток своей жизни.

Подавив горловую судорогу, я натужно улыбаюсь и говорю, что прежде чем его переведут в Уоррен, мы с ним проделаем несколько тестов. Он волнуется, я вновь его успокаиваю, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально мелодично и вместе с тем ровно.

Многие из нас, формируя свой идеал, наделяют его качествами, которыми не обладают сами, бессознательно ставя себе определенную цель. И вот в такие моменты, с такими людьми, как Чарли, я наиболее остро ощущаю свое несовершенство: у того эталона, что я возвел в своем воображении, должно быть гранитное сердце и ледяной рассудок. Никаких эмоций, никаких излишних терзаний: чистая мысль, облаченная в плоть и кожу.
Пока мы с Чарли бьемся над первым тестом (я даю ему поочередно листы бумаги с черными пятнами, в которых он должен увидеть изображения людей, животных и т.д.), я успеваю преодолеть путь от легкого раздражения до состояния, близкого к отчаянию, перемежающегося с приступами непозволительного сострадания.

- Скажи мне, что ты видишь.

- Я вижу чернила.

- Ты должен увидеть в этих пятнах картинки. Например, это пятно похоже на песочные часы, а это – на хрустальный графин.

Он приближает листы к глазам, затем смотрит на них издали, вертит в руках, но видит только пролитые на бумагу чернила.

- Люди часто видят в этих пятнах разные вещи, - медленно говорю я.

Он смотрит на меня с искренним удивлением и, наклонившись над листком, просит показать.

- Ты должен вообразить, что в них что-то есть, понимаешь? Что они напоминают тебе?

Он прикрывает глаза, морщит лоб, старается. Говорит, что видит, как пузырек с чернилами льется на белый лист.
До этого я записывал свои соображения в блокнот, лежащий тут же у меня на коленях, но в этот момент я слишком сильно давлю на карандаш, и он ломается.



- Мне понравилась головоломка, - с детской улыбкой говорит Чарли, - Только она вся сломана: кусочки не лезут в дырки.

Я на автомате отвечаю ему, яростно кусая карандаш и стараясь разнять схватившиеся в поединке мозг и сердце.
Перед тем, как Чарли попал ко мне, я получил сухой телефонный звонок от одного из людей, работавших над ним, проводивших операцию, наблюдения. Обрушив на меня град металлических звуков своего голоса, он заявил, что направил его ко мне, так как слышал о моих способностях к работе даже с самыми трудными людьми; наслышан он также и о моих методах психотерапии, которые его, откровенно говоря, не радуют. Именно поэтому он, будучи формально опекуном Чарли, не дает своего согласия на психотерапевтический сеанс; от меня требуется только проведение простейших тестов…
То есть мне, фактически, запретили заниматься прямым своим делом?

- Сволочь, - подытожил тогда я, положив трубку. Как еще мог я назвать человека, который сначала покрутил у меня перед носом лакомым куском, а потом с аппетитом слопал его в одиночку?
Я уже тогда знал, что пациент предстоит запоминающийся. Но я и подумать не мог, насколько.

- Ты умеешь хранить тайны? – внезапно решившись, подмигиваю я Чарли.

После того, как я выкладываю ему свой план, он некоторое время жует губу, затем медленно качает головой, говорит, что не любит, когда ему лазят в голову.

- Когда тебе лазят в голову, то ты остаешься совсем один, без друзей. Так док сказал, который не вы, а другой. Когда лазят в голову, другие люди начинают над тобой смеяться. А те, кто залезает в голову, обращаются с тобой, как с Элджерноном: дают всякие тесты, и если пройдешь – кормят.

Поняв, что затея залезть Чарли в голову провальна, я собираю все бумажки и, собираясь уходить, спрашиваю, кто такой Элджернон. Мне, по большому счету, уже все равно, но на автомате я сознаю, что ни одна реплика пациента не должна остаться без внимания.

- Это мыш, белый. Он тоже проходит тесты, которые вы мне давали, только лучше меня, - неожиданно он начинает тереть глаза, мнется, его голос дрожит, - Нужно положить ему свежих цветов на могилу. Она на заднем дворе дома, где я раньше жил. Элджернон был умный мыш, ему бы понравилось.



Вот так все и произошло. Позднее, когда было уже поздно, я много раз пытался проанализировать ход своих мыслей и чувств, но так и не смог определить, что же заставило меня так внезапно изменить решение оставить эту затею и обернуться уже в самых дверях…
Так что эта история скоро будет иметь свое завершение, дорогие мои; решив добровольно возложить на себя ответственность и додумать за автора эпилог, я оставляю эту его вступительную часть без месседжа.

Если не считать месседжем мой начальный тезис о том, что, черт возьми, как же меняются люди…



Категории: Все мы мыши лабораторные
комментировать 8 комментариев
понедельник, 22 ноября 2010 г.
Слышу звон Psychotherapist 17:47:41
Кажется мне, я тратил достаточно времени на травлю баек, наспех превращенных мною в чьи-то разбитые жизни. Которые мне же потом на ваших глазах и приходилось склеивать – вот ведь, какая ирония…

Поэтому не надейтесь, ненаглядные мои, что сегодня вам за компанию со мной вновь удастся покопаться в чьих-нибудь извилинах. Попробуйте лучше включить мозги и понять, что же чувствую я – что-то подсказывает мне, что это умение в дальнейшем сослужит вам неплохую службу. Ведь речь об этом будет косвенно идти во всех, надеюсь, моих дальнейших записях: об эмпатии, способности делать чужие эмоции своими.

Но это так, прелюдия.

Итак, давайте взглянем на того наполовину мультяшного меня, что возникает перед вашим внутренним взором почти каждый раз, когда вы читаете один из моих опусов. Вон он я, видите, сижу на стуле, закинув ногу на ногу, и записываю что-то отвратительным почерком в свой извечный блокнот.
А вот следующий кадр: я иду по одной из улиц вашего города – узкой и слабоосвещенной – сжимая в своей затянутой в латекс руке вашу ладошку.
Или вот: наше с вами воображение забрасывает меня на 18-й этаж стеклянно-бетонного­ человеческого муравейника. Я сижу на скользком подоконнике, болтаю ногами, свесив их в пустоту, и трескаю мороженое, пачкая липкой сластью перья своей шикарной карнавальной маски…

И этот созданный мною сейчас образ, конечно же, не может не вызывать улыбки, я прав?

- Кто же кроме Психа-терапевта способен на такое, - скажет кто-то из вас, многомудро покачивая головой.

- Да конечно никто, - просто отвечу я, - кроме, разве что, моих пациентов. То есть, тех, кого я же и придумываю, кого я же и играю для вас и, прежде всего, для себя…

И я искренне надеюсь, что этот всепоглощающий месседж, что красной нитью проходил до этого сквозь почти все мои записи, уже уловлен вами: верите ли, свое безумие каждый из нас творит сам.

Если зорче всмотреться в эти, в общем-то, нехитрые слова, то, я уверен, каждый из нас будет более чем впечатлен. Впечатлен, прежде всего, обилием ассоциаций и вопросов, возникающих на поверхности воображения, словно круги от падающих капель.
И если найдется среди жителей мира хоть один человек, способный дать ответ на них все, то я с радостью уступлю ему свою дорогу. Свой халат. Свой подоконник на 18-м этаже и свое мороженое.

Может быть, вы рискнете попробовать?




Категории: Практика
комментировать 8 комментариев
вторник, 16 ноября 2010 г.
Psychotherapist 19:30:00
Запись только для зарегистрированных пользователей.
пятница, 5 ноября 2010 г.
*Thеаtre absurditе - фр. Psychotherapist 11:16:48
- Если следовать вашей логике, я должен любить даже тех, кого ненавижу? Но ведь это, согласитесь... - я долго смотрю мимо нее, перебирая подходящие случаю слова; наконец, почти беззвучно произношу слово «абсурд».

Более чем смело в сложившейся ситуации, согласитесь… Ах, да, вы же не в курсе, что было парой минут раньше – сейчас я это исправлю. И, как говорится, придерживайте мозг обеими руками, дорогие мои люди.


Подробнее…
Снова нить времени специально для меня наматывается на катушку пространства, и я в очередной раз оказываюсь в более чем странном месте. Выглядит оно нарезкой кадров целлулоидной пленки: прямо по воздуху, по прохаживающимся вокруг меня людям, по мне то и дело с треском проскакивают молниеносные шумы, картинки этой относительной реальности постоянно подергиваются, смещаются, наслаиваются одна на другую.
И, что пока мне кажется самым странным, этот обособленный от большинства людей мир написан целиком в монохромных тонах. Я говорю «пока», так как случившееся дальше, честно говоря, плоховато укладывается в рамки моего восприятия. Помните, я советовал вам придерживать мозги крепче? Жаль, что мне никто в свое время не дал этого более чем полезного совета.

По мере того, как ничего не происходит, я начинаю терять терпение: в своей изрядной практике я перевидал, наверное, тысячи людей, в голове которых снуют разнокалиберные человечки – это уже даже перестало в моих глазах быть такой уж патологией. Я подхожу к одному из черно-белых прохожих и пытаюсь заговорить с ним, спросить что-то. Он с интересом выслушивает меня, а дальше – дальше его губы чуть приоткрываются, и я слышу в ответ: «+».
Нет, не слово «плюс», не то, что можно истолковать как выражение согласия, - он ответил мне предрассветными брызгами солнечного света, первым и самым желтым одуванчиком в траве, пряным запахом булочек с корицей, наивным детским поцелуем. Мне казалось, этот человек, чье лицо так быстро изгладилось у меня из памяти, ответил мне чистым сгустком всего положительного, то есть всего, что в этой вселенной имеет знак «плюс»…



- Уже? – спрашивает больная, с недоумением глядя на меня, вынырнувшего из ее сознания.

Я сижу с закрытыми глазами, отключив зрение и слух, стараясь соскрести со стенок памяти остатки того, что сказал мне этот случайный прохожий; тот выплеск всего положительного, что есть в нашем более чем несовершенном мире, обрушил меня в некое подобие эйфорического полузабытья.

- Зря вы так быстро, Док, - качает она головой, - Вы пропустили многое из того, что могло бы быть вам действительно интересно.

Слабо воспринимая происходящее, я, как всегда, спасаю свой авторитет с помощью истории болезни. Уткнувшись в нее, я совершенно неожиданно узнаю, что эта хрупкая девушка, оказывается, находилась под следствием за серию довольно-таки жестоких убийств, но была признана невменяемой, почему и помещена в мою клинику. В историю вложено несколько фотографий с мест преступлений: приглядевшись, я замечаю, что некоторые жертвы лежат с плотно прижатыми к телу руками и сдвинутыми ногами, а конечности других растопырены под прямым углом друг к другу, в виде креста. Или знака «+».

Я спрашиваю, что же мотивировало ее к убийствам; она прожигает меня быстрым взглядом и с ее губ срывается слово «любовь». Она дарила людям покой и счастье из любви к ним.

- То есть, по-вашему, смерть тождественна счастью. Хорошо, допустим, - киваю я, - Я допускаю также то, что выбор… мм… осчастливленных был абсолютно хаотичен…

- А вот здесь вы допускаете ту же ошибку, что и все следователи, - почти торжествующе говорит она, - Не все заслуживают счастья.

Про себя порадовавшись удавшейся попытке пустить пациентку в объяснения, я спрашиваю, кто же, по ее мнению, заслуживает.

- Только живые заслуживают смерти. Живые духом, понимаете? Те, кто способен дарить свою любовь и заставлять тебя делать то же самое, но заставлять так, чтобы тебе это доставляло не сравнимое ни с чем удовольствие, - проникновенно отвечает она, приблизив напрягшееся лицо ко мне, - Казалось бы, в этом случае счастья достоин каждый первый, но нет. Оглянитесь вокруг, и вы увидите кучку полупластмассовых мразей вместо того, что было когда-то людьми. Маски, надетые на пустоту. Души, затянутые льдом. Монохром в поступках, чувствах, мыслях. Они не вызывают никаких эмоций, понимаете, абсолютно ничего – разве что изредка, тупые отголоски скорби, вошедшие уже в привычку. Таких людей не за что любить, не за что и презирать.

Она долго рассматривает мою маску, словно пытаясь сквозь папье-маше и лакировку заглянуть за пределы мыслей.

- Не любя, невозможно подарить кому бы то ни было счастье. А если человеку удалось вызвать у вас хоть какую-то эмоцию, то он заведомо достоин вашей любви, вам так не кажется?

«Наконец-то, сложилась полная картина мышления этого человека, - облегченно думаю я, - Жаль только, что написана она кровью».
И, как и было сказано в самом начале, мои губы уже складывают слово «абсурд», за которым спрятано осознание того, что, если отбросить все бестолково-вычурное декадентство и саморазрушающую утопию, то мой пациент опять и опять окажется прав…

Она смотрит на меня с презрительной улыбкой, и откуда-то я знаю, что где-то в монохромных глубинах ее внутреннего мира меня, обмякшего, с безвольно поникшей головой, чьи-то любящие руки бережно укладывают, вытягивая начавшие остывать конечности вдоль тела.
В виде знака «минус».
комментировать 30 комментариев
суббота, 30 октября 2010 г.
Psychotherapist 16:19:50
Запись только для зарегистрированных пользователей.
воскресенье, 24 октября 2010 г.
Человек в сером Psychotherapist 16:57:45
Проходя сегодня утром по мосту через неширокую речку, что протекает недалеко от моего дома, я узнал, что ночью с этого моста в воду упал джип с шестью молодыми людьми, возвращавшимися со свадьбы их общих друзей, и что четверо из этих ребят погибли.

От осознания, что буквально в полукилометре от твоего дома оборвалось четыре жизни, даже самому циничному из нас станет слегка не по себе, верно?
Но я готов вас умолять, дорогие мои, чтобы вы запретили мне думать о том, что каждый из этих погибших мог бы видеть спокойную старость своих родителей, каждый из них мог бы покрывать поцелуями крошечные ножки своих сыновей и дочерей, записывать в тетрадку их первые слова, затем рисовать ростовые отметки на дверном косяке, - то, что должно однажды случиться с каждым из нас, и при одной мысли, что у кого-то всего этого может не быть, можно сойти с ума.

Но это так, полузадушенный всхлип души.

Итак, вот он, вытянувшийся в струнку, как только я переступил порог общей палаты и подошел к его койке в центре. Собрав на высоком умном лбу сетку морщин, он протягивает мне свою узкую длиннопалую ладонь; ожидая почувствовать холод и аристократичную сухость, я пожимаю его руку и удивляюсь ее горячей шершавости – с этого момента уже интуитивно я ощущаю перед собой человека весьма и весьма непростого.

Я отыгрываю повторяющийся изо дня в день сценарий: присаживаюсь в тотально спокойной и лишенной всяких проявлений эмоций позе, не разбирая слов, пробегаюсь по истории болезни, задаю пару вопросов, затем наклоняюсь, ловлю взгляд, пытающийся заглянуть за края моей каждодневно новой и всегда прежней маски, проваливаюсь в распустившееся передо мной розовыми лепестками Нечто, которое, как водится, открывает мне горизонты чужого сознания.
Несмотря на кажущуюся рутинность моих действий, в моей работе нет и не может быть самого понятия рутинности: крупица непредсказуемости, которая всегда пробуждает представителях рода человеческого неизлечимое любопытство, что, - как вам, скорее всего, уже известно, - и заставляет Землю вращаться, проявляется во многом: в цвете, в текстуре, в запахах и звуках. Например, сегодня я развоплощаюсь в частицы, доступные восприятию лишь внутреннего взора, под звуки почти что оперного женского голоса… Восхитительно, но дальше – больше.

Подробнее…Я не могу сказать, где я нахожусь – просто не могу разглядеть этого места из-за тысяч и тысяч бабочек, кружащих в своем хаотическом танце везде и всюду вокруг меня; присмотревшись, я различаю чьи-то смутные очертания, тени, почти невидимые сквозь это кипение крылышек: зайцы с пуговичными глазами, божественно красивые юноши, крылатые волки… Напрягая зрение, я замечаю стайку маленьких нарисованных чертят, прошмыгнувших мимо меня; за ними притопывает деревянной ногой огромная гусеница в треуголке, затем из круговерти красок выныривает несколько девушек с рысьими ногами и кисточками на ушах, в погоне за ними меня чуть не сшибает с ног серый в яблоках кентавр, причем яблоки дробно сыплются с его боков и со звуком бильярдных шаров сшибают с ног более мелких обитателей этого психоделического мира.
Застыв посреди этого колышущегося и перетекающего безумства, я за несколько минут успеваю увидеть то, что смогло бы довести до истощения самую извращенную человеческую фантазию: самые дикие формы и размеры, самые разрывающие радужку глаз цвета, и весь этот ураган жизни непрерывно движется, передергивая, перетягивая зрение с одного на другое, раздирая уши десятками тысяч звуков, слов, слившимися в единое многоголосое целое…



- Нравится? – спрашивает он у меня, вернее, у той вылущенной шкурки, что осталась от меня, вновь соткавшейся перед ним.

«Как же вы живете с этим?» - хочется спросить мне, но я молчу и натужно улыбаюсь, ожидая, не начнет ли он снова говорить.

- Я слышал о вашей методике, - сочувственно глядя на меня, произносит он, - Вы начинаете чувствовать то же, что и пациент, пропускаете его через себя. Об этом говорит вся клиника, и вся же клиника мучается вопросом – как вам самому после такого удается оставаться при ясном рассудке, как вам вообще хватает сил жить дальше.

- Вы читаете мои мысли, - настороженно смеюсь я, - Но ответьте мне на другой, весьма банально поставленный вопрос: как вы сами определяете все эти образы, возникающие у вас в голове?

Он отвечает, что это не просто мимолетные картинки: все эти существа появляются в его сознании и никуда потом не исчезают, они – забытые воображаемые друзья повзрослевших детей.

- Я не могу избавить себя от мыслей о них, о каждом из них, понимаете? Я очень много рисую, веду тетрадку, в которую записываю всех этих существ по именам и отличительным признакам, но с каждым днем их становится все больше и больше; я просто физически не могу успеть записать и зарисовать их всех, и от этого они обижаются.

- Обижаются? – переспрашиваю я.

- Да, обижаются. Им жизненно необходимо внимание, хотя бы пара теплых слов. Без внимания они страдают, им больно, и мне вместе с ними, - он взволнованно ерзает, хрустит суставами пальцев, смотрит на меня, как на единственное свое спасение, - Их, этих существ, уже так много, что я не успеваю вспомнить каждого, и меня теперь не покидает мучительное чувство, что я что-то забыл и никак не могу вспомнить: это забытое постоянно ускользает с кончика языка, понимаете?

Дальнейшее тонет в потоке бессвязных слов, этого человека душат слезы. Он рыдает, уткнув растрепанную голову мне в колени, а я, машинально гладя его по содрогающейся спине, неожиданно замечаю, что его больничная пижама выцвела и посерела больше, чем у других, так же как и белье, ставшее почти одного цвета с его жидкими пепельными волосами и полными скорбной тревоги мышиными глазами. Кажется, этот мой пациент обесцвечен постоянной внутренней борьбой: вылинял, стерся.

- Я знаю, как вас от них избавить, - твердо произношу я.

Он приподнимает голову, опираясь обжигающе горячими ладонями на мои согнутые ноги, одними дрожащими губами спрашивает: «Правда?» .

- Да, и я абсолютно уверен в успехе. Но подумайте, друг мой, - прерываю я его готовые вырваться на свободу восторги, - Как изменится для вас мир, ваше место в нем, если воображаемые друзья покинут вас навсегда?

Он недоуменно хлопает короткими ресницами, глядит на меня в первую секунду непонимающе, затем вдруг как-то внешне потухает. Его жаркая рука медленно заползает под подушку и извлекает оттуда толстую папку для бумаг: он долго перебирает рисунки, водя по нарисованным лицам, мордам и телам тонким пальцем, губы бессознательно двигаются, словно задавая кому-то тысячу беззвучных вопросов.
Я терпеливо жду исхода этих внутренних метаний, пока он не выпрямляется в струнку, как в первую секунду нашей с ним встречи:

- Дело даже не в том, док, насколько изменится мир для меня, - медленно, словно взвешивая каждое слово, произносит он, - Но в том, насколько я сам изменюсь для себя. Их забыли их собственные создатели. Если я забуду их – они погибнут…

Он протягивает мне папку с рисунками. Я начинаю просматривать их, воскрешая в памяти этих случайно увиденных мною существ, избравших последним своим пристанищем голову моего сегодняшнего пациента.

- Взгляните на них, - он называет несколько выдуманных имен, и в его голосе я слышу неумело скрытую дрожь, - Разве они не достойны жить хотя бы в чьем-то воображении?



Я ухожу и этой палаты, пряча под своей извечной маской улыбку. Этому человеку, так искренне принявшему на веру мой бесстыдный блеф, не суждено стать моим последним пациентом – я поставил себе намного более высокую цель, чем мой предшественник, - но даже если я своей цели не достигну, мне будет чем утешить себя, дорогие мои люди.
А я ведь почти уже потерял надежду воочию убедиться в том, что существуют люди, в душе которых еще сохранилась непорочная беззащитность неумирающего детства…





Подкаст Reinhold_Heil_Johnny­_Klimek__music_ardor­_ru.mp3 ( 04:14 / 9.6Mb )
комментировать 14 комментариев
среда, 20 октября 2010 г.
Psychotherapist 16:25:26
Запись только для зарегистрированных пользователей.
пятница, 15 октября 2010 г.
Что же будет вчера? Psychotherapist 17:01:50

В ваших глазах мелькает удивление… Кажется, я слишком давно не заходил к вам.

Но это один из тех бесчисленных случаев, когда не остается более ничего, кроме как созерцательно развести руками и, отойдя в сторонку и подняв голову к равнодушным небесам, ловить капли дождя, среди которых затеряется непрошеная слезинка.
И ваш покорный слуга не стал счастливым исключением из этого в высшей степени несправедливого, но априори неминуемого правила, как вы понимаете… Но не будем об этом, иначе я из-за комка в горле не смогу говорить. Хотя нам с вами не так уж это и важно, правда?

И вот я уже покидаю мою родную клинику и окунаюсь с головой в полумрак осеннего вечера; в воздухе витает аромат палых листьев и выстиранных смирительных рубашек, сквозь дрожащие от холода кроны и безликую муть проглядывают последние осколки летнего неба. Я замедляю шаг, взрываю ногами неубранную кучу листвы и мелких веток, распахиваю глаза как можно шире, стараясь вобрать в себя все это, и даже чуть больше.
В такие моменты больше всего хочется как-то приостановить свой безумный бег по жизни и оглядеться, вдохнуть, наконец, восхитительность этого мира и стечь по одной из его кристальных граней со скоростью капли насыщенного пара; пропустить его сквозь себя, раствориться в нем…
В груди невольно сжимается: я понимаю, что если проведу вот так еще несколько мгновений, то просто врасту в асфальт и никогда больше не сдвинусь с этого места, просто не смогу. Выдрав себя из лап созерцательного отупения, я возобновляю путь, стараюсь уже больше ни на что не смотреть – иду, пошатываясь, словно опьяненный зашкаливающим градусом этого буйства красок.

- Док? Вы ли это? – доносится до меня чей-то голос, и мне кажется, что он исходит откуда-то из глубин пространственной трещины, чуть ли не из самого безвременья… Уж не заболеваю ли я?

Подробнее…- Вы меня, конечно, не помните, - тепло и слегка печально улыбается обладательница этого голоса, так неожиданно возникшая передо мной, - Меня это не удивляет. Вы всегда говорили, что только так и стоит помогать людям: когда запоминаешь человека, исцеленного тобой, это больше похоже на самолюбование…

Несколько секунд я изучаю ее лицо с живыми черными глазами и, наконец, признаю, что я, видимо, схалтурил:

- Вы та, что кланялась животным, верно?

Она кивает утвердительно, говорит, что это, однако, в прошлом, хотя животные ей и сейчас кажутся воплощением чистой силы, выше слез, выше разума.

- Ничто не берется из ниоткуда и не исчезает в никуда, - обобщаю я, - Но ведь вас ничего кроме этого не тревожит?

- А вот вы сами взгляните, - она берет меня за руку, тянет сквозь подворотню в какой-то дворик с детской площадкой; усевшись на лавочку, она выжидательно складывает руки на коленях, - Я постараюсь, чтобы вы не сильно запачкались.

Я нагибаюсь, уперев руки в колени и придвигаясь к ее масляным глазам, параллельно кое-что припоминая о ней. Она, быть может, в силу своего возраста, почти не способна быть равнодушной к происходящему. Я лечил ее довольно давно, но тогда уже я заметил, что эта девушка смотрит на мир глазами умудренного опытом ребенка, того самого, чьими устами говорит истина. Помнится, с ней я ощущал свою голову кастрюлей с дрожжевым тестом, содержимое которой, вспучиваясь и приподнимая плотно закрытую крышку, переваливается через край.

И вот я уже снова ввинчиваюсь к ней в сознание; снова кружево миров и калейдоскоп звездных скоплений, снова уши накрываются вакуумным колпаком, сквозь который, как ни странно с точки зрения физики, проклевываются слова, строчки: On his face is a map of the world… A map of the world…
И если присмотреться и прислушаться к тому месту, где я оказался, то становится ясно, что других слов и другой музыки быть просто не может , и не спрашивайте, почему: в той области, где я работаю, - не психологии даже, но в области психоделии, - этот кажущийся вам логичным и обоснованным вопрос равносилен попытке разделить на ноль…

Земля этого нового места кажется пористой, почти что живой, топкой – ступив, я сразу же проваливаюсь и увязаю почти по грудь. Я безуспешно порываюсь дернуться и выкрутиться, мой взгляд внезапно падает на кучку прохожих, которые с грацией лесных нимф порхают над этой разжиженной грязью, почти не касаясь ее ногами.
Я машу руками, ору, призывая их на помощь, но те немногие из них, до кого долетают мои трели, смотрят меня с непонимающей полуулыбкой; некоторые замирают на пару мгновений, другие, пожав плечами, просто проходят мимо.

Я уже почти слышу треск своих ребер: грудную клетку сдавливает, словно тисками. Барахтаясь, я неожиданно улавливаю уже знакомый мне голос моей пациентки: «Вы все-таки способны мыслить, док.»
Кое-как повернув голову, я успеваю заметить ее, по шею завязшую в этой предательской почве, а в следующую секунду в глаза и рот мне заливается бурая жижа, и для этой реальности я уже потерян…



- Именно так я это себе и представляла, - задумчиво говорит она.

Я стою напротив нее, чувствуя струящиеся по телу потоки грязи; по мере остывания ее на ветру меня начинает пробирать дрожь.

- Что значила ваша последняя реплика? - стуча зубами, спрашиваю я.

- Я часто задумывалась… - помедлив, начинает она, - Нет, не так. Я слишком часто задумывалась, глядя на всех этих людей вокруг, и всегда невольно поражалась, как им удается быть настолько счастливыми, имея при этом так мало. Они радуются низменным, казалось бы, проявлениям материальности, смеются шуткам, не трудясь до конца вникнуть в их смысл; каждое их слово – пошлость, каждая мысль – посредственность, однако они могу себе позволить говорить и думать так, потому что другие люди думают и говорят то же самое. Понимаете меня?

Сколько раз я уже видел этот взгляд, полный мучительной надежды. Сотни лиц, тысячи глаз, но взгляд – всегда один и тот же.

- Пока, боюсь, не совсем, - произношу я свой от раза к разу повторяющийся ответ, - Вы несколько отдалились от того, с чего начали.

- Так вот, вы знаете, почему счастливы все эти люди? Их счастье – в их глупости. В мелкоте их суждений, в преступном пофигизме душ, - она вскакивает с лавочки и начинает мерить шагами землю, смешанную с песком, - Они способны быть счастливыми, потому что их никогда не терзали вопросы, что мешают спать по ночам таким как вы, я и еще горстка мыслящих людей. Потому что когда начинаешь задумываться, задаваться вопросами бытия, себя в этом мире и мира в тебе – теряешь покой; изматываешь себя поисками какой-то полумифической истины, ключа к абсолютному, вечному счастью; понимая несовершенство привычной нам действительности и себя, как части этой действительности, постепенно сходишь с ума от невозможности как-то исправить это. И в какой-то момент начинает казаться, что земля вот-вот уйдет из-под ног, просто откажется носить тебя, посмевшего усомниться…

Замолчав, она смотрит на меня долгим взглядом глаз-маслин, я же медленно и ритмично покачиваю взад-вперед головой, выражая согласие со всем высказанным и тем, что осталось за пределами слов.

Мы вместе покинули тот тесный дворик; коснувшись на прощание моего плеча, она растворилась в сумрачном переплетении улиц. Я знал, что вряд ли снова увижу ее, но не задержал ее – пошел противоположной дорогой, ловя глазами свою растрепанную тень, выныривавшую в расплывчато-белых пятнах света от фонарей; резким порывом ветра с меня сорвало капюшон, мои спутанные кудри рассыпались по плечам.

- Тебя тоже мучает ощущение недосказанности? – спросил я у ветра, - Скажи мне, что бы ты предпочел, будь ты простым смертным: быть счастливым в своей ограниченности, или же мыслить и истязать себя поисками полупрозрачного, но вечно сияющего счастья?



Поймав ваш взгляд, я долго вспоминаю, что только что собирался сделать, затем открываю вашу историю болезни и чему-то улыбаюсь себе под нос.

- Я думал… - отвечая я на ваш немой вопрос, - Я, пожалуй, слишком много думал.



Подкаст 30_Seconds_To_Mars__­From_Yesterday_music­_ardor_ru.mp3 ( 04:08 / 9.5Mb )

Категории: Тавтологические дебри
комментировать 89 комментариев
среда, 6 октября 2010 г.
Psychotherapist 18:10:26
Запись только для зарегистрированных пользователей.
пятница, 1 октября 2010 г.
А ведь могли бы... Psychotherapist 18:06:39
Все раскланивания, расшаркивания и прочие чмаффки-лаффки кажутся уже настолько никому не нужными, что впредь пропадает всякая охота вообще писать первые два-три абзаца, которые, как кое-кто из вас уже успел заметить, в моих постах всегда принадлежат этому речевому сластолюбию... Хотя, если бы я обошелся без хоть какого-нибудь да предисловия, это бы сильно снизило специфичность меня как персонажа, а вместе с тем, возможно, и ухудшило бы мнение обо мне моего собственного автора.
А сейчас, в ту самую минуту, как я начинаю этот первооктябрьский опус - знаете, мне в такой степени не хочется что-либо писать, что все мои последующие излияния можете заменить многомудрым и всепонимающим троеточием...

Но не забивайте мозги, не время пока.

...

И как вы думаете, что заставило меня внезапно принять в предисловии такой скучающий тон, м? Неужели вы еще этого не видите - палата №178, в которой на одной из коек лежит старик, просто-таки развалина, овощ - из штанины под койку спускается покрытый желтоватым налетом катетер, потухший взгляд все время промахивается мимо моих глаз, мне приходится дергать головой, чтобы заставить его смотреть точно в прорези маски, углы влажного брюзгливого рта как бы стекают на подбородок и постоянно что-то бормочут; вкупе с едким и страшным запахом старости, неутихающим всхлипыванием с соседней койки и тихим рычанием с другой это рождает самое угнетающее впечатление.

Подавляя в себе брезгливость, я наклоняюсь над его сморщенным лицом и, заглянув в его ускользающие полуслепые глаза, теряюсь для этого мира, обретая продолжение себя там - до сих пор не могу определить, что же это за "там"... Мозг? Сознание? Душа? Все вместе и ничего в отдельности, одно неизбежно истекает из другого; одно в другом, другое - в третьем, которое, в свою очередь является результатом работы первых двух...

Но вы слышите?"Гроза уже ударила в тамтам грома и молниями чертит новую картину мира, и вскоре даже дитя найдет здесь десять краеугольных отличий"...(с)

Я иду по улицам какого-то города, почему-то смутно напоминающего мне Прагу, один из самых красивых городов на Земле, вернее, то, что от нее осталось: вывороченные с корнем ивы, беспомощно распростершие свои хлесткие руки-ветви, взрытый и проломленный асфальт, крощащийся под шагами, яростные порывы ветра поворачивают и хлопают ставнями, с многоголосым звоном выбивая стекла в опустевших окнах.
Внезапно останки разбитой дороги рассыпаются в пыль прямо под моими ногами, под ними - темнота, в которую словно из ниоткуда начинают косо падать дождевые струи; инстинкт самосохранения заставляет меня беспомощно загребать руками воздух в поисках опоры, но тщетно - я лечу в это разверстое подо мной ничто, а в ушах вместе с грохотом разваливающегося по кускам мира звучит глубокий женский голос: "Тропами, сбитыми стопами, ходят далями люди странныя..."

...

Весь вымокший, я сижу перед стариком, который безучастно смотрит на мое левое ухо мутными щелками своих глаз, по моим губам бродит сардоническая улыбка - никогда еще сознание пациента не выбрасывало меня буквально через две-три секунды после проникновения. Мне становится не на шутку тревожно - какая же сила кроется под этой дебелой, сморщенной оболочкой, скрывающей, как оказалось, настоящего воина духа...

- Чем вызваны ваши мысли о развале мира? - наклонившись к старику, спрашиваю я.

Не меняя выражения лица, он переводит взгляд на мое правое колено, по его плохо выбритому подбородку ползет капля слюны. Я жестом отсылаю нянечку, подошедшую было с платком, и сам вытираю ему рот чистой салфеткой, попутно повторив вопрос погромче. Реакция не заставляет себя ждать: его сизые глаза распахиваются, зрачки неожиданно устремляются прямо на меня.

- Мии... мирр... Разрухх... - осипшим страрческим голосом пробует он, - Люди должны освободиться.

Приблизившись к нему почти вплотную, я спрашиваю, от чего освободиться. Он дрожащей рукой хватает прядь моих волос и притягивает мою голову еще ближе:

- Освободить людей... От власти людей, - сипит он и неожиданно улыбается, - Вот и весь сказ.

- Анархия? - саркастически улыбаюсь я, - Но это приведет к еще большему разрушению, друг мой, люди не способны мыслить без указки, в этом мы недалеко ушли от животных - а может, они в чем-то нас и перегнали.

Я замолкаю, не докончив мысли, поняв, что он уже не слышит меня - напряженные пальцы разжались, выпустив мои волосы, челюсть опустилась на ссохшуюся грудь, а слезящиеся белесые глаза остекленели.

И вот я уже стою в коридоре с чашкой овощного бульона в руке и сухариком в другой, почти безучастно наблюдаю, как санитары вывозят под белой простыней тело с болтающимся до пола катетером, и вдруг с неожиданным хладнокровием осознаю, что я слишком мелко заплыл - старик имел вввиду нечто большее, чем я по скудости своего воображения мог представить.
Освобождение от чего-то, что уже вросло в наш костный мозг, понятие которого мы знаем еще до своего рождения, как бы дико это не звучало...

И, как всегда, интересно, что же все эти века было скоплением раковых клеток в теле человечества, какое же понятие является ключом к разгадке наших с вами и вашими предками многовековых проблем, непрекращающихся раздоров, колоссального количества безвременных смертей и прочая, и прочая...
Не спешите с ответом, подумайте, увидьте мой более чем завуалированный на этот раз месседж, дорогие мои люди, но не произносите его вслух - когда это единственное слово вспыхнет в вашем сознании, сноп света из ваших глаз прошьет стены и потолки моей клиники насквозь и заструит по облупившейся штукатурке змейки причинно-следственн­ых цепочек, одним словом, незамеченным это не пройдет.

...

Категории: Это не игра
комментировать 16 комментариев | Прoкoммeнтировaть
вторник, 28 сентября 2010 г.
Psychotherapist 14:04:03
Запись только для зарегистрированных пользователей.
суббота, 25 сентября 2010 г.
Psychotherapist 16:28:43
Запись только для зарегистрированных пользователей.
среда, 22 сентября 2010 г.
Psychotherapist 15:33:21
Запись только для зарегистрированных пользователей.
 


Психиатрическая клиникаПерейти на страницу: 1 | 2 | следующуюСледующая »

читай на форуме:
пройди тесты:
•Тест на темперамент•
Barbie.Made in Russia.
Дикая вишня 3 часть
читай в дневниках:
И такое бывает)
Хочу влюбиться.Чтоб пропадать с люб...
-У тебя есть любимые актёры?-Да,ест...

  Copyright © 2001—2018 BeOn
Авторами текстов, изображений и видео, размещённых на этой странице, являются пользователи сайта.
Задать вопрос.
Написать об ошибке.
Оставить предложения и комментарии.
Помощь в пополнении позитивок.
Сообщить о неприличных изображениях.
Информация для родителей.
Пишите нам на e-mail.
Разместить Рекламу.
If you would like to report an abuse of our service, such as a spam message, please contact us.
Если Вы хотите пожаловаться на содержимое этой страницы, пожалуйста, напишите нам.

↑вверх